Вопрос следовало закрывать.

– Я могу дать вам за вашу работу пятьсот долларов. Увы, – Валерий Петрович разочарованно развел руками, – но на большее она не тянет. Не подумайте, что я вас хочу как-то обидеть, вы же знаете, как хорошо я к вам отношусь!

– Я ее у вас заберу, – нахмурился Алексей, – пусть лучше она пылится у меня в шкафу. Не будет ничего страшного, если человечество с ней не познакомится.

Ухватившись за угол папки, Алексей потянул ее к себе. Но сдвинуть папку так и не удалось, будто каждая ее страница налилась многотонной тяжестью. Валерий Петрович и не думал убирать ладонь, он был не из тех, кто так просто расстается со своей добычей. Путь наверх всегда тернист, и при своем продвижении он уже слопал не одну дюжину молодых авторов. Потому-то считался весьма закаленным бойцом.

– Не торопитесь, молодой человек. – Голос литератора был заботлив и мягок.

Алексей невольно хмыкнул: прямо отец родной! Вон как печется о благосостоянии родимого чада.

– А я и не тороплюсь, просто мы с вами не сговорились в цене. Моя работа стоит значительно больше. Я даже считаю, что это лучшая моя работа и подобных вещей еще никто не писал.

Толстые губы Валерия Петровича разомкнулись, показав широкие желтоватые зубы, изрядно подпорченные удовольствиями жизни. В этот момент Метелкин даже позабыл про вожделенного угря. А кружка пива для него уже ничего не значила.

– Узнаю молодость! – покачал он крупной головой. – Я сам был такой же нетерпеливый, даже где-то непредсказуемый. Прежде чем вырасти в настоящего мастера, наделал массу всяких глупостей, о которых впоследствии не раз пожалел. Что поделаешь, издержки творческого роста. Без них просто было бы неинтересно жить. В чем-то я вам даже завидую… Хорошо. – Хватка классика слегка ослабла, и Алексей сумел слегка вытянуть папку. Однако проделать большего пути ей не удалось: натолкнувшись на пепельницу с окурками, она вдруг остановилась, видно, из боязни перевернуть содержимое пепельницы на пол. – Во сколько же вы сами оцениваете свою работу?