– Как дорога? – предупредительно поинтересовался Алексей, глянув на толстый кожаный портфель, который Метелкин держал в руках.

– Уф, едва добрался. Если бы не нужда, молодой человек, так и сидел бы за столом и никуда бы не пошел. Если бы вы знали, от какой именно еды вы меня оторвали! – Валерий Петрович говорил с таким настроением, словно его выдернули из-за стола, на котором лежала раскрытая рукопись. – Печеный угорь! А какая была рассыпчатая картошка с топленым маслом, – толстые губы сценариста разошлись в довольной улыбке, а кадык, заросший жиром, заметно дрогнул.

Наверняка в это самое время его утроба изошла желудочным соком. Оставалось только позавидовать гастрономическим предпочтениям классика, потому что обед Алексея в лучшем случае состоял из двух жареных яиц с куском колбасы (а часто и без нее), приготовленных на скорую руку. Об угрях оставалось только мечтать. А хотелось бы прослыть гурманом. Положить эдак устрицу на язык, закатить глаза к потолку и небрежно прокомментировать, из какого моря она была выловлена.

– Не переживайте, угорь уже от вас не уплывет, – утешил Алексей.

– Это вы верно заметили, – великодушно кивнул Валерий Петрович. – Давайте показывайте, молодой человек, что вы там наваяли, – нетерпеливо произнес сценарист, всем своим видом давая понять, что время, проведенное не у письменного стола, является просто преступлением по отношению к зрителям, которые с нетерпением ждут от него новых культовых произведений.

Вытащив из портфеля папку, Елисеев положил ее перед сценаристом. Валерий Петрович подозрительно глянул на собеседника.

– В этот раз она отчего-то не такая толстая, – прищурившись, произнес Метелкин, смерив при этом Алексея подозрительным взглядом.